Неточные совпадения
Занавеска отдернулась, и Алеша увидел давешнего врага своего, в углу, под образами, на прилаженной на лавке и на стуле постельке. Мальчик лежал накрытый своим пальтишком и еще стареньким ватным одеяльцем. Очевидно, был нездоров и, судя по
горящим глазам, в лихорадочном жару. Он бесстрашно, не по-давешнему, глядел теперь на Алешу: «
Дома, дескать, теперь не достанешь».
Вон в
доме первогильдейного купца, в наугольной комнате, примащивается старуха-мать поправить лампаду,
горящую перед богатой божницей, сердито посматривая на лежанку, где заснула молодая ее невестка, только что привезенная из Москвы.
Говорили, что покойник, выйдя из
дому, позвал своего мальчика, сел на дрожки и поехал по направлению к
горящей фабрике, где ему лежала дорога домой, и благополучно достиг узкого моста через крутой, глубочайший овраг, усеянный острыми камнями. Но здесь лошадь его чего-то испугалась, взвилась на дыбы, кинулась в сторону; перила ее не удержали, и она слетела вниз и убилась, и убила и седоков.
В праздничные вечера в
домах и в палисадниках шипели самовары, и, тесно окружая столы, нарядно одетые семьи солидных людей пили чай со свежим вареньем, с молодым мёдом. Весело побрякивали оловянные ложки, пели птицы на косяках окон, шумел неторопливый говор, плавал запах
горящих углей, жирных пирогов, помады, лампадного масла и дёгтя, а в сетях бузины и акации мелькали, любопытно поглядывая на улицу, бойкие глаза девиц.
Но отец тотчас схватил собачий
дом, опрокинул его и стал вытряхать
горящую солому, под ногами у него сверкали жёлтые цветки, они горели у морды собаки, вспыхивали на её боках; отец весь курился серым дымом, фыркал и орал, мотая головою из стороны в сторону.
Когда начало темнеть, я вместе с Косяковым отправился в
дом старшины. Гольды только что кончили ужинать. Женщины выгребли жар из печки и перенесли
горящие уголья в жаровню. Мы подсели к огню и стали пить чай. Разговор начался о родах. Говорил наш хозяин, а старик внимательно слушал и время от времени вставлял свои замечания.
— Ушел, — радостно шепнула она, оглянулась и окинула Передонова страстно-горящими глазами. — Уж я боялась, что останется сегодня
дома, так развоевался. Да не мог вытерпеть без винта. Я и прислугу отправила, — одна Лизина нянька осталась, — а то еще нам помешают. Ведь нынче люди, знаете, какие.
Она представлялась ему страстная и возбужденная; он припоминал ее развалистую походку, она улыбалась ему с пылающим взором и
горящими устами, и он вскакивал в сильном волнении и бежал из
дому.
Наступила ночь, а Костя не возвращался. Дарья Николаевна провела эту ночь без сна. Она разделась, но с открытыми,
горящими бессильной злобой глазами, пролежала до раннего утра. Посланная ею Даша возвратилась с докладом, что барина все нет. Салтыкова вскочила с постели, оделась и снова помчалась в
дом «власть имущей в Москве особе». Она надеялась, что в приемные часы — это был и приемный день — ее пропустят, но надежды ее рушились в подъезде. Грозный швейцар загородил ей дорогу, произнеся вчерашнее...
— Вот видишь, добрая барышня, у меня была дочка, лет шести. Случись у нас в
доме пожар. Кто подумает об дочери, как не мать! Что дороже для нас, как не дитя! Я хотела спасти ее, упала под
горящее бревно и обожгла себе половину лица.
— Во дворец, да! к государыне! — произнес Бирон, хватая себя за
горящую голову; потом, обратясь к Волынскому, примолвил: — Надеюсь, что мы видимся в последний раз в
доме герцога курляндского.
— К ним?.. Знаете, Нестор Игнатьич, чем представляется мне теперь этот
дом? — проговорила она, оборачиваясь и протягивая в воздухе руку к домику Жервезы. — Это
горящая купина, к которой не должны подходить наши хитрые ноги.
Старшая в
доме женщина сходила на пепелище прежнего жилья, вынула из печурки на черепок
горящих угольев, кого-то пригласила оттуда и завернула в скатерть.
Упруго покачиваясь на рессорах, карета подкатила к подъезду большого, неприветливого петербургского
дома. Длинная аллея, идущая вдоль вытянутого серого фасада, освещалась лишь двумя-тремя фонарями,
горящими вполнакала. Швейцар в красной ливрее помог нам выйти из кареты, — мне и Люде.
— А когда вы так, — начала Домна Осиповна (она с своими раздувшимися ноздрями и
горящими глазами была в гневе пострашней мужа), — то убирайтесь совсем от меня!..
Дом мой!.. Заплатите мне пятьсот тысяч и ни ногой ко мне!
Allo!
Кто говорит?
Мама?
Мама!
Ваш сын прекрасно болен!
Мама!
У него пожар сердца.
Скажите сестрам, Люде и Оле, —
ему уже некуда деться.
Каждое слово,
даже шутка,
которые изрыгает обгорающим ртом он,
выбрасывается, как голая проститутка
из
горящего публичного
дома.
Подъехав уже вплоть, поручик соскочил с лошади и побежал в
горящий с одного краю
дом.